image

Россия - преступный мир. ПРИ СВЕТЕ ДНЯ (Из моей практики)



2056 Просмотры

Когда, убедившись в бессмысленности запирательства, в ноябре 1990 года Чикатило начал давать показания о своей преступной деятельности, совершенно неожиданно для меня он начал с 1978 года, Показания его звучали примерно так: «Первое убийство я совершил в 1978 году в Шахтах. Это была маленькая девочка в красном пальто, которая возвращалась из школы. Я привел ее в свой домик на улице Межевой, где изнасиловал и убил, а труп отнес к реке и выбросил».

Такого убийства в нашем производстве не было. И ни о каком домике Чикатило в Шахтах мы не знали. Немедленно начали проверять эти показания, и они полностью подтвердились. Да, было убийство девочки Закотновой, да, труп обнаружен был в реке, да, был и домик на Межевой улице. Но за это преступление осужден другой преступник — Кравченко. Завершив первоначальные допросы по всем эпизодам убийств, я передал Чикатило следователю, а сам вплотную занялся делом Кравченко. Собрали необходимые материалы и обратились в Верховный суд России с просьбой отменить приговор в отношении Кравченко по вновь открывшимся обстоятельствам.

Дело в том, что до отмены приговора в отношении Кравченко мы не могли предъявить окончательного обвинения Чикатило. Ситуация осложнялась тем, что за изнасилование и убийство девятилетней Лены Закотновой Александр Кравченко был приговорен к высшей мере. Он рассылал жалобы куда мог, еще на следствии и в суде отказывался от своего признания, объяснял, что его у него вырвали силой. Дело возвращалось на доследование, и наконец Верховный суд России заменил смертную казнь пятнадцатью годами. Но теперь, возмущенная мягкостью приговора, стала рассылать жалобы во все инстанции бабушка убитой В. Закотнова. И ее призывы были услышаны.

Приговор суда пересмотрели, и Ростовским областным судом был снова вынесен смертный приговор. Верховный суд РФ утвердил данный приговор, который был приведен в исполнение 5 июля 1983 года. Кравченко было 29 лет. Самое трудное — это убедить суд, вынесший приговор, что была допущена ошибка. К этому времени я уже имел показания Чикатило, в которых детально описывалось его первое убийство, была у нас и видеозапись следственного эксперимента. Кроме того, теперь, по прошествии более десятка лет, вдова Кравченко и ее подруга Татьяна Гусакова подробно рассказали, что изменили свои первоначальные показания под давлением следствия.

Можно было доказать наконец, что сокамерника Александра, некоего М., уголовника и убийцу, подсадили к нему специально, чтобы тот выбил из упрямца нужное признание. Первый протест на смертный приговор Кравченко, написанный мной и представленный прокурором России в Верховный суд, был отвергнут. Причем, как мне показалось, не без некоторого злорадства, мол, занимайтесь лучше своими делами. Но я тут же подал второй, дополнив его новыми доказательствами невиновности Кравченко. Казалось бы, ну что может быть логичней, чем отменить несправедливый приговор: ведь найден же подлинный убийца! Но у Верховного суда была своя, не пробиваемая никакой логикой позиция. Короче, снова отказ, со ссылкой на то, что в деле Кравченко нарушений не допущено.

Я понимал только одно: никто в Верховном суде этого дела толком не читал. И отменить — только подумайте! — смертный приговор — это значило открыто признать, что допущена трагическая ошибка и казнен невиновный! А раз так, надо немедленно ставить вопрос о персональной ответственности работников милиции, прокуратуры и наконец — судов нескольких инстанций. И тогда я решил написать протест не по вновь открывшимся обстоятельствам, а в порядке надзора. Имени Чикатило я вообще не упоминал, а стал методично, факт за фактом, громить дело Кравченко.

Теперь уже независимо от вновь открывшихся обстоятельств, которые так, видимо, напугали кое-кого из судей. Необходимо было снять с давнего дела нагромождения лжи и открыть истину. Вот записано в приговоре: «Кравченко, будучи нетрезвым, около половины восьмого…» Но ведь это же ложь! Александр пришел домой в шесть вечера, сразу после работы, совершенно трезвый. Это на первых же допросах показали жена и ее подруга, причем, что было самым важным, независимо друг от друга и в условиях, когда они никак не могли договориться. У Кравченко было крепкое алиби. Однако его сумели разрушить недобросовестные работники. Каким образом? А вот так.

Жена Кравченко продолжала настаивать на своих показаниях, тогда они ее посадили и стали в открытую угрожать, что сделают соучастницей убийства, если она не скажет, что муж явился в восемь, а не в шесть вечера. Читая показания, я видел, как путалась женщина, пока наконец не признала того, чего от нее требовали. Впрочем, позднее, когда мы се допрашивали, она объяснила, почему так поступила: она боялась, что ее засудят как соучастницу. Подобную операцию провернули и с ее подругой. Ту просто посадили в КПЗ за лжесвидетельство, как ей объяснили. А когда трехдневный срок, отпущенный на задержание без санкции прокурора, прошел, следователь вынес постановление о ее освобождении, однако из камеры не выпустил. Можно себе представить, что было с несчастной женщиной.

После такого страшного шантажа нетрудно выбить из человека любые показания. Что и было сделано. Потом я взялся за «признательные показания» самого Кравченко, которые резко противоречили обстоятельствам дела. Подследственный спутают возраст девочки, неверно описал ее одежду, трижды и всякий раз по-новому описывают место преступления. Показал, например, что убивал ножом, купленным в таком-то магазине, а потом бросил орудие убийства в реку. Но в указанном им магазине подобными ножами не торговали, а в реке, как ни искали, никакого ножа не нашли. Словом, я старался доказать, что в распоряжении следствия не было ни одною объективного доказательства, подтверждающего признание обвиняемого. И более того, сами его признания резко противоречат обстоятельствам дела. И когда Кравченко в жалобах и прошениях о помиловании продолжал доказывать свою невиновность, его доводов никто не желал слушать. Уж если я, юрист с многолетним опытом следственной работы, обладающий определенными процессуальными правами, не могу доказать Верховному суду невиновность Александра, и это теперь, когда найден настоящий убийца и все его показания подтверждены фактами, то что мог сделать, на что надеяться этот бедный парень!..

Труднее всего было доказать, что сокамерник Александра настойчиво избивал его, превращал каждую минуту жизни в пытку, требуя взять убийство на себя. Да, Кравченко жаловался, что здоровенный амбал днем и ночью избивает его, но тюремная медицина следов пыток, как правило, не фиксирует. Значит, следовало отыскать этого уголовника, иначе спор с Верховным судом теряет всякий смысл. Кравченко утверждал, что его избивают, а сокамерник категорически это отрицает. Но почему же суд должен верить уголовнику? Словом, поднял я все дела и отыскал этого М. Оказывается, в те дни он по новой сидел.

На этот раз в Ставропольской тюрьме, где занимался уже привычным ему делом. Оказалось, что к нему в камеру подсадили одного арестованного председателя колхоза. И этот М. с напарником должны были заставить председателя подать «явку с повинной». За усердную «работу» напарник получал от М. наркотики в качестве оплаты труда. Дальше больше. Выясняю, что этот М. является вором и одновременно платным агентом номер 7 и нередко он использовался для выбивания из заключенных нужных следствию показаний. Но с председателем колхоза они перестарались. Медицинское обследование показало, что арестованному причинены закрытая травма грудной клетки с переломом семи ребер и другие телесные повреждения. Установили мы также, что свои систематические избиения председателя этот уголовник постоянно сопровождал угрозами убить и «циничными предложениями».

Таким образом, по сути повторялась история с Кравченко: то же действующее лицо, те же методы выбивания нужного признания. Одно только изменилось — время. Началась перестройка, дело получило огласку, дошло до Горбачева, и началось расследование. В приговоре по этому делу все и было зафиксировано: и как уголовник «добивался», и как «склонял». Но и этого оказалось мало суду. Знаете, какой я получил ответ? «Имеющийся в материалах расследования приговор в отношении М. к делу Кравченко отношения не имеет». Вот так.

И я снова поднял все милицейские разработки той давней истории. Вытащил на свет следы крови, которые вели к двери дома N 26, тайно купленного Чикатило, где по свидетельству соседей почти двое суток не гасла электрическая лампочка и где, судя по всему, было совершено преступление… Снова появилась Светлана Гуренкова, которую встревожил разговор между незнакомцем в очках и с покатыми плечами и девочкой, которую она через день опознала в погибшей, когда ту нашли в реке под мостом… И фоторобот всплыл, составленный по описанию Гуренковой, и то, что по нему узнали Чикатило и дважды допрашивали. Оставалось только представить его на опознание свидетельнице — но не представили! Потому что было ясно: увидев Кравченко, Светлана скажет, что это не он… Кстати, когда Чикатило признаются в убийстве Лены Закотновой, его никто и не думал в нем подозревать.

Мы вообще не знали о существовании такого дела. Кравченко был расстрелян, и с тем делом было покончено. А теперь надо отменять приговор по Кравченко. Значит, возбуждать дела против своих — а как же честь мундира? Нет, проще сделать вид, будто ничего не произошло, будто все в порядке, никаких нарушений не было, и Кравченко расстреляли, как и положено. Ведь не раз уже сходило с рук, сойдет и теперь. И все-таки мы победили. Оставалось самое тяжелое. Как сообщить родителям Александра Кравченко, что их сына казнили по ошибке… Что никакой вины за ним в этом деле не было…

Посылать письменное извещение не поднималась рука. Стыдно-то как! Да и язык не повернется сказать: понимаете, столько-то лет назад государство совершило преступление — убило вашего сына, а теперь мы готовы вместе с вами разделить радостную весть: оказывается, ваш сын был невиновен… Так, что ли? Да, и, кстати, никакой помощи вам, потерявшим сына, не будет. Родители афганцев, например, получают пенсии, квартиры, пользуются какими-то льготами, а вот вам, несчастным вдвойне, ничего не положено… Как же быть? Нашел я одного следователя, который был родом из тех мест. Говорю: хочешь в отпуск съездить? Могу посодействовать, но только ты тоже должен будешь мне помочь. И рассказываю о сути своей просьбы — сообщить матери Кравченко о пересмотре приговора, а заодно найти возможность узнать, имела ли она какие-нибудь сведения о сыне. Может, он писал ей, рассказывал об аресте, суде, как он вел себя.

Да, это была, конечно, очень тяжелая миссия, но следователь все сделал, как я просил. Нашел в далеком селе хату, а в ней старую, сработавшуюся в крестьянских трудах женщину. — Мой Сашко ничего нэ делал, — пожаловалась старуха. — А засудили его аж на пятнадцать рокив! — Я приехал сюда, чтобы сообщить вам… — сказал следователь и осекся. Неужели никто так и не удосужился сообщить матери, что у нее больше нет сына? Ведь прошло уже семь лет после его казни! — Сообщить вам, выдавил из себя, — что приговор, вынесенный вашему сыну, пересмотрен. — Ну, слава тоби, Господи! — слабо улыбнулась старушка. — А то Сашко ни разу нэ написал. Скильки ж я его нэ бачила, а? В тюрьме он, чи где? Что мог ответить ей следователь… — Снился он мне, — делилась с приезжим гостем женщина. — Бачу, он, Сашко, а над ним якись ливень… Чи дождь, чи снэг… И сэрдце у мэнэ так и мается… — Запросы хоть посылали? — не выдержал следователь. — Посылала, — кивнула мать. — Ответов нэ було…